English

Александр Соколянский
27/03/02 «Ведомости»

КУДА Ж ИМ ПЛЫТЬ?

В Центре им. Вс. Мейерхольда произошла премьера: «Арто и его Двойник».

Пьесу сочинил Валерий Семеновский, спектакль поставил Валерий Фокин, заглавные роли — Арто и Двойника — сыграли Виктор Гвоздицкий и Игорь Костолевский. Дело важное: началась полноценная жизнь фокинского центра, который до сих пор был лишь "брэндом" и - иногда - гастрольной площадкой.

Кто такой Арто и чем он знаменит, знают немногие. Хорошо, если один человек из тысячи слышал и один из десяти тысяч что-либо читал о «театре жестокости»: и у нас, и в так называемых развитых странах. Имя Арто не принадлежит к стандартному набору, позволяющему поддерживать светскую беседу о возвышенных предметах. В кругу профессионалов оно вспоминается редко — от случая к случаю. Я полагаю (вероятно, в отличие от Семеновского и Фокина), что театральные идеи Арто давно утратили актуальность.

Все заинтригованные, впрочем, могут прочесть главную книгу Арто «Театр и его двойник» — в ней всего 150 страничек. Цитаты из нее несколько раз декламируются Арто — Гвоздицким, но штудировать тексты перед приходом на спектакль не стоит труда. Достаточно знать, что Антонен Арто — режиссер, актер, мифотворец второй четверти ХХ века, фанатик, прощелыга, пожизненный неудачник и шизофреник. Совсем сошел с ума в конце 30-х, умер в конце 40-х в клинике.

Его театральная жизнь состояла из сплошных провалов: ни одного мало-мальски удачного спектакля и, что еще хуже, ни одного по-настоящему громкого скандала. Видимо, Арто просто не умел соразмерять свои великие замыслы и озарения с театральным скарбом: на сцене его идеи воплощались убого и несуразно. Тот самый случай, когда паяц орет от боли, истекая клюквенным соком — до полной гибели всерьез. И до посмертного причисления к сонму гениальных мучеников: это бунтари 60-х расстарались. Найти себе Предтечу — дело важное, особенно для бунтарей.

«Театр жестокости» вовсе не славил жестокость. Арто с полной серьезностью полагал, что мир гибнет, культура гниет, а его искусство — единственно настоящее! — должно принять муку, ярость и безнадежность как условия, навязанные текущей жизнью. Как обязанность дойти до предела, а там — либо новость, либо гибель. Пьеса Семеновского, постановка Фокина и игра Гвоздицкого не разделяют, но отчасти оправдывают и оплакивают эту серьезность.

Критика Валерия Семеновского давно тянуло в художественную литературу. То он рецензию ямбом напишет, то издаст забавнейший верлибр к столетию «Чайки», и все это вроде бы в шутку, но коль уж коготок увяз... Соблазн писательства когда-то должен был одержать победу над инстинктом самосохранения. Разумеется, Семеновский, сочиняя пьесу и дорабатывая ее во время репетиций, знал, что отдает себя на растерзание коллегам по цеху. Знал и то, что «жизнь гения» — сюжет, отчаянно влекущий и безжалостно разоблачающий графоманов. Пьеса «Арто и его Двойник» не вызывает у меня ни восторга, ни даже стремления ее прочитать, но это, однако, не значит, что я поспешу ее охаять. Я исхожу из предположения, что она писалась как сценарий и самостоятельной ценности иметь не обязана (вопреки, может быть, тайным авторским надеждам). Худшее в ней — сходство с драмами Радзинского, лучшее — то, что она довольно удобна для актеров.

Роль Костолевского — умный, честный, заслуженно признанный деятель искусств. Перед Арто он, не подавая виду, преклоняется. Готов помочь, разделить убеждения и даже судьбу, но, увы, это выше его сил: он не гений. Персонаж, короче говоря, исполняет ту же функцию, что «обычный порошок» — в рекламе «Ариэля». Такие роли играть крайне трудно. Одушевляя обычность, искусство всегда норовит превратить ее в кажущееся свойство, пытается углядеть за внешней заурядностью прекрасную душу, удивительную судьбу либо, на худой конец, трагедию. Как же иначе?

Костолевского этот искус миновал. Он играет порядочного, небесталанного, но насквозь обычного человека, который не похож на типичных представителей племени лишь одним: отсутствием амбиций. Никаких иллюзий на свой счет он не питает — что, собственно, и делает его надежным другом, собеседником и ассистентом главного героя.

Если следить за ролями Виктора Гвоздицкого (а это дело стоящее), легко заметить: с годами актер все сильнее старается сблизиться с персонажем — понять его, пожалеть, о душе подумать. Он не нуждался в этом, играя своих прежних «психопатов»: сыщика Порфирия Петровича, Поэта из «Вечера в сумасшедшем доме» и даже Эрика XIV. Теперь ему необходимо живое сопереживание: единственно возможная основа для всего прочего. Арто как идеолог нового театра, как безумный гений и т. д. ему не очень интересен. Прежде всего Гвоздицкий увидел в своем герое несчастного ребенка — болезненно чуткого, пугливого и со страху капризничающего.

Он просит, чтобы с ним поиграли, — а никто (кроме Двойника) играть не хочет. Он дразнится, говоря всякие нехорошие слова и корча рожи, а его принимают абсолютно всерьез. Он хочет к маме, а мама почему-то не отзывается: все артодианское богоборчество, по Гвоздицкому, есть лишь расширенная версия детского рева: «Мама бяка! » Чума, космическая буря, магия жертвоприношений — да ладно вам... У Арто — Гвоздицкого к рукавам пиджака на резинках пришиты перчатки из ангорки — пушистые такие, пестренькие. Они более выразительны, чем все манифесты «театра жестокости».

А может, так оно и было? Вряд ли, конечно, но кто знает. Временами персонаж Гвоздицкого бывает неотразимо убедителен. Задачи актера, его мысли о герое, похоже, не вполне совпадают с режиссерскими, но это даже к лучшему. «Арто и его Двойника» никак нельзя отнести к творческим удачам Валерия Фокина: этот спектакль не очень складно придуман и еще хуже выстроен.

Слов нет, Арто и Гвоздицкий, которых соединил Фокин, — такая же бесспорная ценность, как Чичиков, сыгранный Авангардом Леонтьевым, и Замза, сыгранный Константином Райкиным, в триумфальных спектаклях Центра им. Вс. Мейерхольда (Фокин ставил их в те годы, когда здание на Новослободской еще лишь проектировалось). С главными героями у этого режиссера всегда полный порядок; с миром, их окружающим, бывает по-разному.

Соблазнившая режиссера идея «сцен в кафе» сработала вхолостую. Для публики, покорно заказывающей кофе и круассаны, условное парижское кафе — это место относительно приятного времяпровождения, но вовсе не очаг художественного бунта. А то, что устроено в мейерхольдовском центре, даже и на кафе не очень похоже. Какой-то сеанс одновременной игры в поддавки: и с театром, и с собственным аппетитом. Может быть, виной всему сценограф Александр Боровский, который расставил круглые столики с чересчур уж казарменной симметрией, может быть — меню, может быть — сама публика: идея не сработала, и все тут.

Пришла беда — отворяй ворота. Не сработала пародия на «Сида»: чересчур аляповата. Не сработала сцена с «господами спонсорами», по замыслу, видимо, комическая. Не сработали врывающиеся в сюжет ацтекские боги: Тараумара — это вообще кто? Не сработало превращение стула в трехметровый (мученический?) столп: у Фокина мы видали и не такое. Не сработали вездесущие санитары. Не сработали — разумеется! — карлики, каковых всем вменяемым режиссерам давно пора бы вывести из театрального употребления. Заодно с инвалидными колясками, фейерверками, лампой-мигалкой, музыкой Пьяццолы и пр. (список уточняется).

Вот вспоминаю и сам удивляюсь: как, однако, всего было много — и как все это было никчемушно!

Можно понять выбор предмета: дело не только в постоянном интересе Фокина к темам безумия, распада, саморазрушения и т. д., но и в том, что Арто — последняя зацепка: все прочие корифеи авангарда давно уже стали театральным общепитом. Можно объяснить самому себе, что это был не просто спектакль, но, если угодно, спектакль-исследование; что цель его — не успех у широкой публики (тем более что в зале всего 120 мест) и даже не творческое самоудовлетворение, а попытка выяснить, насколько далека от нас артодианская метафизика театра. Можно, наконец, сказать, что спектакль в честь Арто просто обязан был провалиться — из творческой солидарности с героем, что ли.

И все же: кой черт понес их на эту галеру? И за каким чертом они собираются плыть? И где они, черт побери, видят воду?


© 2003-2015, «Центр им. Вс. Мейерхольда»
127055, Москва, ул. Новослободская, 23, м. «Менделеевская»
+7 (495) 363 10 48 (касса), 363 10 49 (приемная)
fainkin@meyerhold.ruvsmeyerhold.centre@gmail.com