English

Александр Строганов
27/12/02 «Независимая газета»

УБЬЮ — ЗАРЕЖУ…

Петербургский «Ревизор» Валерия Фокина

Это самый большой из спектаклей Валерия Фокина за последние годы. И эффектный. Первенец"рассчитанной на пять лет художественно-исследовательской программы «Новая жизнь традиций» (Александринский театр и Центр им. Вс. Мейерхольда, при поддержке Министерства культуры). Петербургский спектакль Валерия Фокина, на один вечер привезенный в Москву и показанный на большой сцене театра Моссовета, ждали с интересом и нетерпением — в первую очередь потому, что с возникновения до выпуска был он связан с именем Мейерхольда и памятью о его «Ревизоре» в ГОСТИМе 1926 года. Основанием спектакля стала «сценическая версия» Мейерхольда и его сотрудника, составителя нового текста (из шести ранних вариантов пьесы) Михаила Коренева.

Занавес пошел, сцена осветилась. Мы успели прочитать фразу, написанную наклонным почерком и в старинной орфографии: «Комедия „Ревизор“ по желанию Г. Автора рисунок 1 действия».

Спектакль начался, но не было знаменитой фразы: «Я пригласил вас, господа…», а было брошенное на ходу, буднично и вскользь, — что «в ухе засвербило» и надо бы ухо прочистить. Обманно бытовое начало, в интонациях тихих жалоб Городничего (в изящном и мягком исполнении Сергея Паршина) — домашнего, в помочах и тапках, вязнущее в мелочах упреков, нудных перечислений, начисто лишенное тревоги и страха, было у Фокина не только оригинальным, но и полным смысла, читаемых знаков того, что в России «Ревизор вечный».

Весь черный, в атласном цилиндре и фраке, с ослепительной белизны манжетами Хлестаков бесшумно скользил-сползал по изгибу лестницы, напевая под нос песенку «жигана»: «…Убью, зарежу…» Выгородка напоминала конструкцию 1926 года. Осип в шинели на голое тело (талантливо сыгранная Юрием Цурило роль), скрестив руки, каменно вставал между Городничим и Хлестаковым, готовый защищать не господина, а сотоварища до конца, а тот вскакивал не чертом, а чертиком на верх белой печки и оттуда, кукольный, худенький, обритый наголо, как и Осип, вел пререкания с высоким гостем.

Обещанные Фокиным цитаты из Мейерхольда, знакомые по многочисленным описаниям, время от времени возникали. Множилось число чиновников и обращалось в шествие. Двоилось, троилось эхо звучаний и реплик. В пространстве сцены рождалась прозрачность темноты, вторя тьме мейерхольдовского спектакля. Но цитаты мало что решали. Аттракционы режиссер с увлечением сочинял, изобретал сам.

Пожалуй, у Фокина не было спектакля, столь откровенно стремящегося к красоте, «эстетного» — в сценографии Александра Боровского-младшего прежде всего. И серо-бело-черная гамма костюмов была изысканной и стильной. И хоровое пение — сопровождение из ложи (вокальная группа “REMAKE”), столько же принадлежащее старине, сколько современным диссонансам, — было прекрасно.

Но чем далее шел спектакль, тем чаще возникало ощущение его преждевременной исчерпанности. Усталость ли режиссера, привыкшего к малому сценическому времени и малым масштабам, была тому причиной или недостаточность замысла? Аттракционы множились, прибавлялись, не образуя целого. Предфинальный хоровод льстецов вокруг Городничего, гологоловых и черных, переходящих от хохота к рыданью, казался элементарным в саморазоблачении. 

Чиновники стали неотличимы друг от друга. Не «маски», как следовало бы ожидать, а беглые «мазки», как верно заметил кто-то. Даже опытный характерный актер Николай Мартон — Земляника не сыграл эпизода доносительства, отчего сокращенная до предела сцена взяток пропала вообще. Чувствовалась чужая труппа. Кроме Паршина — Городничего, Осипа — Цурило, и Алексея Девотченко — Хлестакова, различимых в множестве ролей, не сыграл никто.

Девотченко играет виртуозно, фантасмагорично — мистификатора и черта, «черного человека» с головой-черепом и ловкого жулика, запросто вытаскивающего из чужого кармана кошелек и часы. Беда этой блестящей роли, отзывающейся скорее Гофманом, чем Гоголем, и еще сегодняшней массовой «приблатненностью», в том, что она слишком определенна. Нет гоголевской тайны и мерцания. 

Крушение Городничего Паршин сыграл исповедально, не наступая, не обороняясь, а укоряя и стыдя. Перебегающая по сцене из угла в угол живая куча-пирамида чиновников отвечала ему улюлюканьем и смехом. До той поры, пока не приносят известие о приезде настоящего Ревизора. Вот тогда они замолкали и во все глаза глядели на Городничего, как на спасителя. А он, застегнутый на все пуговицы мундира, готовился к сражению. 

Второй, другой финал вносит желанную для режиссера энергию «актуализации» старой пьесы, включения ее в нынешнюю круговерть жульничества и бесполезных ревизий. Пространство смысла, однако, от этого сужается. И драматическая нота покаяния Городничего оборвана, трагическая же - не добрана вовсе. Между тем в давнем мейерхольдовском шедевре целостность достигалась именно воплощением тьмы жизни, пробуждения совести на миг и грядущего безумия. 


© 2003-2015, «Центр им. Вс. Мейерхольда»
127055, Москва, ул. Новослободская, 23, м. «Менделеевская»
+7 (495) 363 10 48 (касса), 363 10 49 (приемная)
fainkin@meyerhold.ruvsmeyerhold.centre@gmail.com