English

Анна Банасюкевич
29/06/13 «Газета.ru»

ВРАГИ ЧЕЛОВЕКА БЛИЗКИЕ ЕГО

В Центре им. Мейерхольда показали спектакль «Папа уходит, мама врет, бабушка умирает» Юрия Муравицкого

«Папа уходит, мама врет, бабушка умирает» — спектакль под таким названием по тексту Фабьен Ивер в постановке Юрия Муравицкого показали в Центре им. Мейерхольда.

Спектакль Юрия Муравицкого, ненавязчиво и динамично набрасывающий очертания вполне удобоваримого ада, в который превращается любая стандартная семья, стал первой ласточкой арт-резиденции Blackbox при Центре им. Вс. Мейерхольда. В рамках лаборатории молодые режиссеры, художники, драматурги экспериментируют с театральным пространством, зрительским восприятием, пониманием сценического текста.

Постановка, уже в своем названии фиксирующая процесс развала и распада кое-как собранной в целое образцовой ячейки общества, выстроен на неочевидных взаимоотношениях текста, картинки и звука. Стеклянная, в форме трапеции, коробка на сцене — что-то вроде студии звукозаписи: с торца и по бокам расположены три окошка, за которыми люди с микрофонами и листочками бумаги озвучивают происходящее внутри (Светлана Михалищева, Михаил Ефимов, Наталья Терешкова).

Внутри, в пространстве небольшого, довольно тесного аквариума (художник Екатерина Щеглова) существует семья: мама, папа, бабушка, дочка и сын. Их среда обитания — набор безликой, типичной мебели, одни предметы которой (как, например, торшер) вполне современные, стильные, европейские, а другие прилетели из убогого советского застойного быта — например, раздвижной обеденный стол на хлипких ножках.

В углу — новенький пылесос, в руках у сына — старая советская энциклопедия, тяжелый обтрепанный красный кирпич с серпом и молотом на обложке.

Здесь нет укорененности ни в пространстве, ни во времени, как и в адаптированном французском тексте Фабьен Ивер: имена Рембо и Кено уживаются рядом с названиями любимых советско-российским народом передач «Что? Где? Когда?» и «Поле чудес». История распада семьи, дискредитации самого института здесь не оправдывается конкретными обстоятельствами общественной жизни: спектакль фиксирует кризис одного из основных столпов цивилизации как общепланетный факт, как данность.

Некая усредненность персонажей закреплена во всех внешних признаках: в аккуратных усиках папы (Григорий Калинин), в красной бейсболке и шортах сына-подростка (Артем Семакин), в тугих, тщательно расчесанных хвостиках девочки в красном платье (Сесиль Плеже), в ее больших, почти никогда не снимаемых наушниках.

Персонажи, превращенные в функции, складываются в схему, в мрачноватый примитивистский комикс, где действия и эмоции, доведенные до рефлекса, лишь обозначены, лишены индивидуальности.

Часы на стене показывают начало одиннадцатого — не ранним утром семья собралась для того, чтобы сделать фотографию. Целый хлопотный ритуал: папа устанавливает по центру старинный аппарат на треноге. Семья усаживается на диван:

мама снимает с сына кепку, тот строит рожки сестре, отец стаскивает с нее наушники, мать кладет руку на коленку полумаразматической, пытающейся уйти бабушке.

Натужные, застывшие улыбки взрослых, мрачные взгляды насупившихся детей неестественно вычерчиваются светом резкой вспышки. Прелюдия, разворачивающаяся в полной тишине, задает стилистику всех трех частей спектакля, обозначенных в названии. В ситуациях, разыгрываемых на сцене, нет исключительности и радикализма: пугающая неестественность отношений рождается именно из обыденности, из будничности.

Вся визуальная сторона спектакля – цепь отдельных этюдов (хореограф – Анна Абалихина), рожденных из ассоциаций с текстом, который не предлагает сюжета или характеров, не конструирует драматургическую ситуацию, но плотно закручивается вокруг детского недоумения.

Текст Фабьен Ивер – это поток сознания, парадоксальная маниакальная мантра, замаскированная под дневник девочки-подростка.

«Почему папа уходит?», «Чего папа хочет?», «Почему мама врет?» — совсем мало вопросов, вокруг которых тугой спиралью заверчены ответы и предположения – одно абсурднее другого. Нет причинно-следственных связей, нет логики – реальность не дает ни ответа, ни утешения.

Собственно, не так уж и важно – уходит ли папа, потому что мама плохо готовит, или потому, что решил стать четвертым мушкетером в четверке из романа Дюма.

Он все равно уходит. Варианты развития событий множатся и множатся – сознание панически мечется в попытках найти объяснение, но так и не может переварить сам факт, саму фатальность неблагополучия и фальши.

Текст Ивер невозможно проиллюстрировать, и спектакль к этому не стремится: иногда вдруг картинка приближается к описываемой бесстрастными голосами ситуации, иногда, наоборот, выстраивается на контрапункте.

Папа, в общем-то, никуда не уходит, но его бледное, освещенное синеватым светом телевизора лицо фиксирует его отсутствие в этом безвоздушном пространстве.

Текст, позволяющий себе лишь обрывочные, сделанные в телеграфном стиле сюжетные микровкрапления, держит дистанцию по отношению к визуальному ряду. Этот зазор то увеличивается, то сокращается, заставляя зрителя следить за меняющимися связями, буквами и картинками. Мама из французского текста плачет в ванной и превращается в роденовского мыслителя – мама (Светлана Камынина) в спектакле Муравицкого остервенело полирует мебель тряпкой, механически поднимает носки за равнодушным сыном и мандариновые корки за бабушкой, превратившейся в часть интерьера.

Текст в своей мнимой неподвижности постепенно меняет свою природу – констатация факта в первой части сменяется короткими подобиями диалогов во второй, а в третьей, про бабушку, вдруг появляется какая-то горечь, взламывающая жесткую, безэмоциональную конструкцию. Меняется и визуальный сюжет спектакля – ироничные деловитые сценки обычного утра или дня уступают место макабрическим зарисовкам:

невозмутимые родственники в веселых бумажных колпачках на резинках, только что после семейного праздника, запихивают упирающуюся бабушку (Дмитрий Аросьев) в деревянный гроб.

А незадолго до смерти бабушка расставляет по столу старые фотографии из жестяной коробки и кормит заглянувшего к ней Иисуса чем-то из кастрюльки.

Непрерывная ткань спектакля, в котором, помимо текстового и визуального, есть еще и сложный музыкальный сюжет (от выхолощенного электронного примитива через меланхоличный аккордеон к разнообразно организованной какофонии и разладу – композитор Елена Кауфман), иногда разрывается оглушительными паузами и световыми контрастами.

Аккуратно выдавленный из семейного круга папа вдруг покидает стеклянный аквариум – один только раз, но по-настоящему. Он оказывается снаружи, на авансцене — равнодушно-свободный, папа обстоятельно ест банан, глядя на прильнувших с той стороны родственников.

И на каждом из них, даже на сумасшедшем котике на колесиках, похожем на знаменитого упоротого лиса, — бумажная маска с лицом матери, требовательным и напряженным.

Спектакль закольцовывается к финалу, обозначая сужающийся круг семейного, нестрашного, всех смиряющего ада – радиорубки уже пусты, текст дочитан, а в безликой квартире начинается новый день, и сомнительно родные люди снова снуют от двери к двери, повторяя привычные траектории.


© 2003-2015, «Центр им. Вс. Мейерхольда»
127055, Москва, ул. Новослободская, 23, м. «Менделеевская»
+7 (495) 363 10 48 (касса), 363 10 49 (приемная)
fainkin@meyerhold.ruvsmeyerhold.centre@gmail.com