English

Ольга ФУКС
07/10/08 «"Вечерняя Москва"»

КЛЮЧИ И ОТМЫЧКИ

Валерий Фокин отметил 40-летие творческой деятельности Знаменитый режиссер поведал о своей жизни Валерий Фокин начал ставить «неприлично» рано – в 22 года, со студенческой скамьи. Первый же спектакль его «Валентин и Валентина» стал событием в театральной Москве, а дебютанты Марина Неелова и Константин Райкин проснулись знаменитыми. 40 лет спустя он возглавляет старейшие и красивейшие театры – России Александринку в Петербурге и аскетичный, мобильный Центр им. Мейерхольда в Москве. Маленький столик, микрофон, стакан воды и один прожектор – достаточно, чтобы собрать аншлаг, если разговор ведет Валерий Фокин.

Кто созванивается с Гоголем

Формулировка «новый академизм» отнюдь не нова, она родилась в 20-х годах, в Александринском, кстати, театре, когда Луначарский созвал совещание, чтобы решить, как называть императорские театры.

Решили, что все императорские театры должны стать академическими. Позже это стало как расхожая монета: говорим «академический театр» – подразумеваем «мертвый». Табаков вообще решил от этого слова отказаться, хотя в самом слове «академия» нет ничего плохого.

Сегодня театр оказался между двумя полюсами. На одном – ревнители «традиций», а попросту рутины. Они точно знают, как надо ставить, скажем, того же Гоголя. Наверное, по телефону с ним созваниваются.

Но и на территории авангарда слишком много фальшивок и лжи, формального подхода, поверхностного знания и в итоге пустоты, что особенно видно именно при взаимодействии с классикой. Новый академизм – это попытка найти золотую середину. С одной стороны – знание профессии, ремесла, с другой – сегодняшние ритмы, интонации. Нельзя стоять перед автором на коленях – но и нельзя плясать на его могиле: надо сохранять суть автора, знать его досконально (не случайно Мейерхольд в своем знаменитом «Ревизоре» 26-го года делал компиляцию из «Женитьбы», и вариантов «Женитьбы», «Мертвых душ» – так, темы, лишь намеченные в одном произведении, получают развитие в другом). Вспомните достаточно радикальную «Чайку» Кристиана Люпы, где Костя Треплев вообще не стреляется. Но у вас язык не повернется сказать, что там нет Чехова. Все равно там есть и одиночество, и трагикомизм, доходящий до невероятной остроты, – Люпа феноменально знает Чехова. Отыскивая суть автора, надо видеть и слышать его по-сегодняшнему: «от классики должно быть ощущение, как от свежепрочитанной газеты», – говорил Товстоногов. Показанные у нас недавно «Крысы» Гауптмана в постановке Тальхаймера создают ощущение сегодняшнего судебного репортажа, хотя все конфликты и характеры точно взяты из Гауптмана. Но... недостаточно просто надеть современный костюм. Недавно мне пришлось распекать одного моего артиста, нацепившего поверх костюма шарф «Зенита» в день его победы – «но ведь режиссер оставил нам поле для импровизации», – защищался он. Словом, современные костюмы не обязательны – ритмы должны быть современные.

При этом режиссер не должен быть просто актуально-публицистичным, ведь режиссура – это тот язык, на котором он может рассказать что-то и о себе, о своей боли. Вот такой сложный комплекс задач.


Утром в церковь, вечером в бордель

Обычно я смотрю только «Спорт» и «Культуру», но как-то от скуки щелкал по разным каналам и поймал одного моего артиста. На одном канале он играл бандита, на другом – милиционера. Он даже голос не поменял – только фуражку.

С точки зрения профессии, даже имиджа, это ужасно. А еще страшнее, что потом он эту «органику» тащит в театр и пытается одной отмычкой открыть все остальное. Но ведь не бывает так – утром в церковь, вечером в бордель. И ведь не запретишь ему сниматься. Остается только уповать на личную ответственность.


Сколько осталось шоколада

На днях мы вернулись из Милана, где я встречался с директором Пикколо ди Милано.

Совершенно белый, он рассказывал мне, что им сократили госдотацию на 49 процентов.

Это равносильно закрытию. Из-за финансового кризиса в таком положении оказались очень многие театры. Это мы еще в шоколаде купаемся – другое дело, насколько его хватит.

Театр убыточен сам по себе, а если вы хотите получить серьезную авторскую продукцию, то это стоит денег. Отдачей же может быть несколько мощных импульсов в сознании нескольких десятков зрителей. Стоит оно того? Чиновники не всегда понимают, что стоит.

Но даже чиновнику трудно тебе оппонировать, если у тебя есть художественная идея. Сегодня же театры похожи друг на друга. Любым способом заполнить зал, а кем он заполнен, ради чего – не важно. В культуре тот же фастфуд, удельный вес массовой культуры зашкаливает по отношению к авторской. Масскульта всегда бывает больше, но в идеале они должны как-то влиять друг на друга.

Сейчас же это два разных тротуара.


Я тут встану и спою, а?

Питер Брук говорил: «Люблю работать с оперным артистом. Его, в отличие от драматического, невозможно уничтожить, потому что у него есть голос». Уничтожить его невозможно, даже если нет голоса.

Мой опыт постановки в Большом театре был очень интересным – другая психология. Я там «выгибал проволочки», строил контрапункты, чтобы не иллюстрировать все впрямую, был очень увлечен. А все закончилось тем, что исполнитель главной партии подъехать не мог – гастроли, гастроли. А приехал только за две недели до премьеры. И честно мне сказал: «Ой, так интересно, но я ведь все не выучу. Слушай, давай я вот тут встану и спою, а потом по балкону пройдусь, здесь постою, спою и еще раз перейду».

Ну что ты на это скажешь? Не случайно много лет назад Борис Покровский – наш Станиславский в опере – был изгнан из Большого театра. Он добивался художественного порядка, художественной дисциплины, и за это многие звезды, которые сегодня говорят о нем с придыханием, тогда выгоняли его и выгнали. Опера тоже стала коммерческим предприятием – невозможно собрать артистов на полноценные репетиции.


Завывание на одной ноге

У меня лично нет своего тренинга. У таких мэтров, как Терзопулос или Сузуки, есть.

Актеры Сузуки выполняют просто чудеса техники – стоя на одной ноге, произносят огромный монолог, забираясь голосом все выше. Но когда я ставил с его актерами Кафку, мне приходилось по полтора часа приводить их в чувство, чтобы вместо самурайского «у-у-й-й-ё-ё-оо-о» услышать нормальную человеческую речь.

Как это ни странно, не всегда актерам надо быть и Спинозами и эрудитами. Например, Николай Гриценко. На третьем курсе я ассистировал Евгению Симонову (отвечал за студентов из удмурдской студии, которые изображали красногвардейцев с ружьями на вращающемся кругу и никак не могли на нем удержаться). И наблюдал за Николаем Олимпиевичем – он играл матроса из крестьян, который боится нажать на электрический звонок. Как тесно ему было в этой советской пьесе, и как потрясающе, совершенно поперек текста, он импровизировал.

Или Евстигнеев. Когда он читал монолог Сатина, у меня было впечатление, что там не то что второй план – и пятый, и шестой есть! Какие-то алогичные паузы, точно у него идет мощнейший внутренний монолог. Потрясающе! А сидящая рядом Волчек говорит мне: «Да брось, это он просто текст забыл». Но оторваться было невозможно.


Прямая речь

Евгений БУНИМОВИЧ, депутат Мосгордумы:

– При таких заслуженных датах этот человек остается абсолютно живым и уникальным в области театра. Только он умеет пользоваться настолько широким диапазоном: от трагедии, мрака и абсурда до острых игровых сцен. Что самое удивительное – этот человек является и блестящим менеджером.

Возрождение Центра Мейерхольда в Москве и Александринский театр в Петербурге тому доказательство.


© 2003-2015, «Центр им. Вс. Мейерхольда»
127055, Москва, ул. Новослободская, 23, м. «Менделеевская»
+7 (495) 363 10 48 (касса), 363 10 49 (приемная)
fainkin@meyerhold.ruvsmeyerhold.centre@gmail.com