English

Марина Давыдова
05/03/03 «Известия»

ШУТ С НАМИ

В Центре им. Мейерхольда сыграли спектакль Николая Рощина «Школа шутов»

Лет пять назад совсем еще юный Николай Рощин стал первым и, пожалуй, самым успешным русским игроком на поле невербального метафорического театра. Он представил на суд публики бессловесные фантазии по мотивам картин Босха и Брейгеля под названием «Пчеловоды». Ни жесткой логической структуры, ни сколь-нибудь ясного месседжа в спектакле Рощина не было. Для русского театра, всегда (особенно в годы перестройки) отличавшегося некоторой болтливостью и идеологической выправкой, это стало почти откровением. О молодом даровании заговорили громко и, как правило, восторженно. «Школа шутов» заставила вспомнить тот дебютный спектакль.

Строго говоря, Босх не является фигурантом нового театрального сочинения Николая Рощина, но общая атмосфера этого, не самого оптимистического зрелища невольно заставляет вспомнить ироничного создателя многофигурных фэнтези, действовавших на зрителей XVI века не хуже кичевых голливудских страшилок на зрителей века XXI. Рощин вообще испытывает очевидную слабость к «дисгармоничным» представителям Северного Возрождения. Вот и на сей раз из длинного списка произведений, вдохновивших его на создание спектакля, большая часть именно оттуда — «Корабль дураков» Себастьяна Бранта, «Похвала глупости» Эразма Роттердамского, пьеска немецкого мейстерзингера и актера Ганса Сакса, гравюры Альбрехта Дюрера.

За минувшие пять лет талант Рощина вроде бы не померк — он по-прежнему демонстрирует безупречную работу с массовкой, изобретательную сценографию (огромный корабль превращается на наших глазах в площадные подмостки) и умение найти макабру многовековой давности достойный сценический эквивалент. Но контекст, в котором он подарил зрителей своим страшноватым опусом, решительно изменился. Пять лет назад в нашем отечестве еще слыхом не слыхивали о главном маге метафорического театра, французе венгерского происхождения Жозефе Надже, да и вообще не особенно верили, что спектакли без слов, сюжета и месседжа могут существовать в природе. С тех пор Надж показал в России сразу несколько своих постановок, а в консервативную Москву изо всех щелей полез питерский театральный андерграунд в виде давно отбывшего на Запад театра «Дерева» или зависшей между Россией и Германией группы «АХЕ» (спектакли обоих коллективов попали в нынешнюю афишу «Золотой маски»). В самой же столице во весь голос заявил о себе коллектив со сложносочиненным названием «Черноенебобелое». Все они оказались большими мастерами по сценическому гротеску, ироническому макабру, свободным вариациям и прихотливым ассоциациям, лишний раз продемонстрировав, что театральный модернизм, в отличие модернизма живописного или литературного, все еще жив и актуален. Иными словами, конкурентное пространство Рощина расширилось до необычайности, что, по всей видимости, и заставило его существенно изменить свою театральную стратегию. 

«Школу шутов» сложно определить как представление метафорическое и уж тем более невербальное (слов тут не меньше, чем всего остального). Это представление вообще сложно определить. Нам демонстрируют попеременно пантомиму, кукольное представление, театр теней, технику восточных единоборств и даже оперное пение. Средневековая символика «оттеняется» полублатным сленгом, а скотский серьез добродушным лукавством. Надж уходит в своих спектаклях в совершенно свободное плавание, и берега, от которого он отплыл, — будь то Бюхнер, Кафка или Бруно Шульц — с его корабля уже не разглядеть. Рощин плавает вдоль берега, пытаясь ничего не упустить из виду и повсюду бросить свой якорь. И два этих путешествия отличаются друг от друга, как морской круиз от прогулки на речном пароходике.

Дабы зритель окончательно не запутался в происходящем, перед началом спектакля ему выдают синопсис, но запутаться можно, прочитав сам синопсис. Тут вам и история доктора Фауста, и Корабль дураков, «прибывающий из пустыни отшельников в мирскую жизнь», и очищение заблудшей души в морской пучине, и на закуску опера «О грешнике, чью душу диавол в ад уволок». В общем, как говорится в рекламе тарифа «Джинс», все и сразу.

Отдельные сцены сделаны у Рощина отменно (скажем, извлечение из чрева грешника персонифицированных грехов — остроумная пародия на аллегорическое средневековое представление или материализация человеческой души, похожей одновременно на младенца в пеленках, покойника в саване и совсем нестрашное привидение), но в целом представление оставляет ощущение какой-то сценической какофонии, от которой ближе к концу голова начинает буквально идти кругом.

Вообще-то отразить в художественной невнятице общую невнятицу жизни — одна из главных задач модернистского искусства, но одно дело — свободные театральные ассоциации Наджа, другое — разнузданная театральная эклектика Рощина. Одно дело — модернистская игра с примитивом, другое — примитивная игра с модернизмом. Молодой и, на мой взгляд, все же чрезвычайно талантливый режиссер на сей раз явно перепутал две эти вещи. Мы, мол, тут свободные художники и спрос с нас невелик. Что хотим, то и воротим. Сейчас вот представим почтеннейшей публике спектакль черт-те знает о чем «в расчете на ее снисходительность». Расчет этот верен. Наша снисходительность пока что к вашим услугам.


© 2003-2015, «Центр им. Вс. Мейерхольда»
127055, Москва, ул. Новослободская, 23, м. «Менделеевская»
+7 (495) 363 10 48 (касса), 363 10 49 (приемная)
fainkin@meyerhold.ruvsmeyerhold.centre@gmail.com